:::::: Чарли Чаплин :::::: Жан Кокто. «Мое первое путешествие. За 80 дней вокруг света», 1937

Жан Кокто

ЧАРЛИ ЧАПЛИН
     Два поэта шли прямо, каждый своим путем. И вдруг эти прямые пересеклись, и пересечение образовало крест или, если угодно, звезду. Так случилось поразительное чудо – моя встреча с Чарли Чаплином в путешествии. Разные люди брались познакомить нас. Но каждый раз этому что-нибудь мешало, а тут случай – на языке поэтов он носит другое имя – сводит нас вместе на борту старого японского торгового судна, плавающего Чарли Чаплин. рисунок Жана Кокто в китайских водах между Гонконгом и Шанхаем.
     Здесь Чарли Чаплин! Это меня потрясло. Потом Чаплин скажет мне "Истинная роль творчества в том и состоит, чтобы позволять друзьям вроде нас миновать промежуточные стадии. Мы же знали друг друга всегда". Но в тот момент я не догадывался, что желание встретиться было взаимным. Кроме того, путешествие открыло мне, насколько капризна слава. Конечно, я с радостью обнаружил, что переведен на разные языки, но порой, ожидая дружбы, я находил безразличие и, напротив, находил самую горячую дружбу там, где ожидал встретить безразличие.
     Я решил написать Чаплину записку. Сообщил, что я тоже на пароходе, и выразил свое восхищение. Чаплин и Полетт Годдар[1] ужинали за общим столом. По его поведению я заключил, что он желает сохранить инкогнито.
     На самом деле ему просто еще не передали моей записки. Ему было неизвестно, что я на «Кароа», и он не признал меня в соседе по столу, которого еле заметил.
     После ужина я вернулся к себе в каюту. Только стал раздеваться, как постучали в дверь. Открываю – на пороге Чаплин и Полетт. Чаплину только что передали мое письмо. Сначала он подумал, не розыгрыш, не ловушка ли это. Побежал к помощнику капитана справиться со списком пассажиров, уверился, что все правда, и тут же, перепрыгивая через ступеньки, спустился ко мне, чтобы ответить лично.
     Сколько простоты, сколько молодого задора в этом поступке! Меня это тронуло. Я попросил их подождать у себя в каюте, пока я накину халат и позову Паспарту[2], который писал письма в салоне.
     Легко представить себе, какую легкость, свободу, какой восторг чувствовали мы во время этой встречи, предсказанной в книге судеб. Я видел перед собой легенду во плоти. Паспарту пожирал глазами кумира своего детства. Чаплин же встряхивал серебряными завитками, то снимал, то надевал очки, брал меня за плечи, разражался смехом и, оборачиваясь к своей спутнице, повторял: "Is it not marvellous? Is it not marvellous?"*
     Я не знаю английского. Чаплин – французского. Но мы без труда разговаривали друг с другом. Как? Что это был за язык? Живой, самый живой в мире язык, рожденный желанием понять друг друга во что бы то ни стало, язык мимов, поэтов, язык сердец. Каждое слово Чаплин брал в руки, ставил на стол, укреплял на постаменте и, чуть отойдя, поворачивал, добиваясь оптимального освещения. Он находил для меня слова, легко переносимые из одного языка в другой. Иногда они предварялись и сопровождались жестами. Жест был прелюдией и заключением речи. При этом никаких остановок, хотя и казалось, что слова застывают в воздухе, как мячи жонглера: он никогда не сбивается, и можно проследить полет каждого.
     Мы изобрели новый язык, усовершенствовали его и, к удивлению окружающих, упорно пользовались только им.
     Этот язык был понятен только для нас четверых, и когда Полетт, которая хорошо говорит по-французски, упрекали, что она не придет нам на помощь, она отвечала: "Если я примусь помогать им, они потонут в деталях. А так они говорят только самое главное". Замечание, дающее представление об уме этой женщины.
     Понятная тактичность не позволяет мне подробно пересказать планы Чаплина. Именно потому, что он открыл мне богатства своего сердца, я не могу сделать их всеобщим достоянием. Скажу только, что он мечтает о таком эпизоде: сцена распятия в дансинге, так что никто ничего не замечает. Ему рисовалась и другая фантастическая сцена, из жизни Наполеона на острове Эльба. (Переодетый Наполеон в полиции.) Чаплин отрекался от Шарло. "Я самый беззащитный человек на свете. Работаю на улице. Основа моего искусства – пинки под зад. И я уже начинаю получать их и в жизни". Замечательные слова, открывающие одну из граней Чаплина. У него, как принято теперь выражаться, сильнейший комплекс неполноценности. Он сравним только с его вполне оправданной гордостью и безотказным защитным рефлексом, помогающим ему пресекать всякую попытку нарушить его одиночество (от которого он же страдает) и посягнуть на то, что для него свято.
     Он опасается даже дружбы, ведь она к чему-то обязывает, ломает привычки. Его внезапная тяга ко мне была, кажется, исключением, и иногда он словно боялся этого чувства. В такие минуты он спохватывался и, сначала раскрывшись передо мной, спешил, так сказать, захлопнуться.
     Чаплин задумал фильм для Полетт, сам он в нем сниматься не будет, и хотел снять три эпизода в Бали. И вот он сидел над текстом и сочинял. Некоторые диалоги читал мне. Этот фильм будет как бы передышкой накануне нового цикла. Но разве может он совсем уйти от извечного «Смейся, паяц» – избитой, но преображенной его гением темы. Его будущая роль – клоун, на которого сыплются удары в жизни и на сцене. Чаплин намеренно не выходит за рамки банального душещипательного романса, но так переосмысляет каждую подробность, что за его игрой, затаив дыхание, следят даже самые чопорные и самые твердолобые зрители.
     Я не сразу догадался, что «Новые времена» – произведение в этом смысле знаменательное: в первый раз в конце фильма Чарли уходит но дороге не один.
     Впрочем, мало-помалу персонаж Чаплина из гротеска превращается в живого человека, усы становятся меньше, ботинки – короче и т.д.
     Если когда-нибудь Чаплин возьмется за исполнение ролей, написанных не им, пожелаем ему сыграть в «Идиоте» Достоевского. Разве князь Мышкин не в его духе?
     Как-то я сказал ему, что «Золотая лихорадка» – это подарок судьбы. Один из тех случаев в жизни художников, когда удача сопутствует каждому шагу и словно шагаешь по снежным вершинам между небом и землей. Сказал и понял, что попал в точку, что он и сам особо выделяет «Золотую лихорадку» из всех своих фильмов. «Танец булочек»! Вот за что все они меня превозносят. А ведь это только винтик в целой машине. Деталь. Если в этом они увидели главное, значит, не разглядели всего остального".
     Я помню этот изящный фарс, которым герой завораживает всех сидящих за столом, исполняя его легко, словно летает во сне, да еще верит, что этому можно научить кого угодно и летать даже после того, как проснешься.
     Чаплин прав: те, кого только этот трюк и восхищает, кто только его и заметил, не поняли ничего в его эпопее любви, в его героической поэме. Это фильм на грани жизни и смерти, сна и реальности; яркая свечка, освещающая грустный праздник. Чаплин погружает водолазный колокол в самые сокровенные глубины своего Я. И снимает глубоководную флору и фауну. Эпизод в хижине достоин легенд северных народов, а эпизод с цыпленком – греческой комедии и трагедии.
     "Не каждый раз так везет, чтобы фильм вырастал сам собой, как дерево. «Золотая лихорадка», «Собачья жизнь», «Малыш» – счастливые исключения. А над «Новыми временами» я работал слишком долго. Чуть только доводил сцену до совершенства, как она падала с дерева, как перезрелый плод. Наконец я потряс ветки – пришлось пожертвовать лучшими эпизодами. Но они хороши и сами по себе. Я мог бы показывать их отдельно, по одному, как мои первые ленты".
     Он разыгрывал для нас эти вырезанные сцены, и в тесном каюте перед нами появлялись декорации, статисты и сам Чарли. Нам никогда не забыть эпизода, где он баламутит весь город, останавливает уличное движение – и все из-за того, что пытается протолкнуть тросточкой щепку сквозь решетку канализационного люка.
     Вот Полетт отлучается на пять минут, и Чарли, наклонившись ко мне, с таинственным видом шепчет: "Мне так жаль ее". Кого? Этот маленький, утыканный колючками кактус, эту миниатюрную львицу с великолепными когтями и гривой, этот шикарный «роллс-ройс», сверкающий металлом и кожей. Но таков Чаплин, так устроено его сердце.
     Ему жалко бродягу, которого он играет, жалко нас, жалко ее. Бедняжку, которую он уводит с собой, чтобы накормить, чтобы уложить, когда ей захочется, спать, чтобы вырвать ее чистоту из западни большого города, – и вдруг вместо голливудской звезды, которая, словно грум свою ливрею, носит серебристое атласное платье, вместо богатого режиссера в горчичном твидовом костюме, с седой шевелюрой, я вижу маленького, курчавого, бледного человечка с небрежной тросточкой в руке, бредущего, прихрамывая, по cвeтy и увлекающего за собой несчастное создание подальше от ненасытного чудовища – столицы, от лап полиции.
     Чаплин – сущее дитя, вот он работает, словно ученик, пишущий в тетрадке, высунув от усердия кончик языка. Кто, как не ребенок, примчался в мою каюту, звал нас в Калифорнию; кто, как не дети, эти двое, надумавшие вдруг, едва закончив «Новые времена», сбежать в Гонолулу и, взявшись за руки, объехать весь мир.
увеличить      Я никак не мог свыкнуться с тем, что мой собеседник, живой человек, и маленький бледный призрак, его тысячеликий ангел, которого он волен размножить до бесконечности и разослать куда угодно как своего гонца, – одно и то же. Понемногу я научился совмещать этих двух Чаплинов. Достаточно какой-нибудь гримасы, морщинки, одного жеста или взгляда – и вдруг силуэты сливаются: евангельская простая душа, маленький святой в котелке, входящий в рай, поддергивая манжеты и гордо выпятив грудь, и импресарио, управляющий сам собой, как марионеткой.
     (...) Запирается ли Чаплин в каюте или расхаживает взад и вперед по студии во время съемок, он захвачен работой. И так боится оторваться, что отстраняет от себя жизнь, ограничившись самыми простыми делами, которые выучил наизусть. Улыбка старика, кормящая грудью китаянка – любая мелочь, подмеченная где-нибудь в квартале бедноты, воспламеняет его. Этого достаточно, чтобы он с головой ушел в дорогой его сердцу труд.
     "Не люблю работать", – признается Полетт.
     Чаплин любит; еще он любит Полетт и отдается этой любви, как работе. Все остальное его угнетает. Стоит отвлечь его от дела, как он устает, зевает, горбится, глаза его гаснут. Мертвец, да и только.
     Фамилия Чаплин должна произноситься на французский лад Шаплен Он из рода художника.
     Этой французской кровью он гордится так же, как кровью бабки-цыганки.
     А киночеловечек внешностью и характером напоминает выходца из еврейского квартала. Оттуда все котелок, редингот, ботинки, курчавая голова, сердобольность и смиренно-гордый дух. Недаром любимая картина Чаплина – «Старый башмак» Ван-Гога.

     «Мое первое путешествие. За 80 дней вокруг света», 1937
     Москва, «Известия», 1985
[1] Годдар Полетт (род. в 1911 г.) – американская киноакриса, снимавшаяся в фильмах Чаплина «Новые времена» (1935), «Великий диктатор» (1941). Жена Чаплина.
[2] Паспарту – герой романа Ж. Верна. Здесь – Марсель Киль, спутник Кокто по путешествию, повторившему маршрут персонажей книги «За 80 дней вокруг света».

____________________
* Это чудесно, не правда ли? (англ.)

love




	Жан Кокто ЧАРЛИ ЧАПЛИН Два поэта шли прямо, каждый своим путем. И вдруг эти прямые пересеклись, и пересечение образовало крест или, если угодно, звезду. Так случилось поразительное чудо – моя встреча с Чарли Чаплином в путешествии. Разные люди брались познакомить нас. Но каждый раз этому что-нибудь мешало, а тут случай – на языке поэтов он носит другое имя – сводит нас вместе на борту старого японского торгового судна, плавающего в китайских водах между Гонконгом и Шанхаем. Здесь Чарли Чаплин! Это меня потрясло. Потом Чаплин скажет мне "Истинная роль творчества в том и состоит, чтобы позволять друзьям вроде нас миновать промежуточные стадии. Мы же знали друг друга всегда". Но в тот момент я не догадывался, что желание встретиться было взаимным. Кроме того, путешествие открыло мне, насколько капризна слава. Конечно, я с радостью обнаружил, что переведен на разные языки, но порой, ожидая дружбы, я находил безразличие и, напротив, находил самую горячую дружбу там, где ожидал встретить безразличие. Я решил написать Чаплину записку. Сообщил, что я тоже на пароходе, и выразил свое восхищение. Чаплин и Полетт Годдар[1] ужинали за общим столом. По его поведению я заключил, что он желает сохранить инкогнито. На самом деле ему просто еще не передали моей записки. Ему было неизвестно, что я на «Кароа», и он не признал меня в соседе по столу, которого еле заметил. После ужина я вернулся к себе в каюту. Только стал раздеваться, как постучали в дверь. Открываю – на пороге Чаплин и Полетт. Чаплину только что передали мое письмо. Сначала он подумал, не розыгрыш, не ловушка ли это. Побежал к помощнику капитана справиться со списком пассажиров, уверился, что все правда, и тут же, перепрыгивая через ступеньки, спустился ко мне, чтобы ответить лично. Сколько простоты, сколько молодого задора в этом поступке! Меня это тронуло. Я попросил их подождать у себя в каюте, пока я накину халат и позову Паспарту[2], который писал письма в салоне. Легко представить себе, какую легкость, свободу, какой восторг чувствовали мы во время этой встречи, предсказанной в книге судеб. Я видел перед собой легенду во плоти. Паспарту пожирал глазами кумира своего детства. Чаплин же встряхивал серебряными завитками, то снимал, то надевал очки, брал меня за плечи, разражался смехом и, оборачиваясь к своей спутнице, повторял: "Is it not marvellous? Is it not marvellous?"* Я не знаю английского. Чаплин – французского. Но мы без труда разговаривали друг с другом. Как? Что это был за язык? Живой, самый живой в мире язык, рожденный желанием понять друг друга во что бы то ни стало, язык мимов, поэтов, язык сердец. Каждое слово Чаплин брал в руки, ставил на стол, укреплял на постаменте и, чуть отойдя, поворачивал, добиваясь оптимального освещения. Он находил для меня слова, легко переносимые из одного языка в другой. Иногда они предварялись и сопровождались жестами. Жест был прелюдией и заключением речи. При этом никаких остановок, хотя и казалось, что слова застывают в воздухе, как мячи жонглера: он никогда не сбивается, и можно проследить полет каждого. Мы изобрели новый язык, усовершенствовали его и, к удивлению окружающих, упорно пользовались только им. Этот язык был понятен только для нас четверых, и когда Полетт, которая хорошо говорит по-французски, упрекали, что она не придет нам на помощь, она отвечала: "Если я примусь помогать им, они потонут в деталях. А так они говорят только самое главное". Замечание, дающее представление об уме этой женщины. Понятная тактичность не позволяет мне подробно пересказать планы Чаплина. Именно потому, что он открыл мне богатства своего сердца, я не могу сделать их всеобщим достоянием. Скажу только, что он мечтает о таком эпизоде: сцена распятия в дансинге, так что никто ничего не замечает. Ему рисовалась и другая фантастическая сцена, из жизни Наполеона на острове Эльба. (Переодетый Наполеон в полиции.) Чаплин отрекался от Шарло. "Я самый беззащитный человек на свете. Работаю на улице. Основа моего искусства – пинки под зад. И я уже начинаю получать их и в жизни". Замечательные слова, открывающие одну из граней Чаплина. У него, как принято теперь выражаться, сильнейший комплекс неполноценности. Он сравним только с его вполне оправданной гордостью и безотказным защитным рефлексом, помогающим ему пресекать всякую попытку нарушить его одиночество (от которого он же страдает) и посягнуть на то, что для него свято. Он опасается даже дружбы, ведь она к чему-то обязывает, ломает привычки. Его внезапная тяга ко мне была, кажется, исключением, и иногда он словно боялся этого чувства. В такие минуты он спохватывался и, сначала раскрывшись передо мной, спешил, так сказать, захлопнуться. Чаплин задумал фильм для Полетт, сам он в нем сниматься не будет, и хотел снять три эпизода в Бали. И вот он сидел над текстом и сочинял. Некоторые диалоги читал мне. Этот фильм будет как бы передышкой накануне нового цикла. Но разве может он совсем уйти от извечного «Смейся, паяц» – избитой, но преображенной его гением темы. Его будущая роль – клоун, на которого сыплются удары в жизни и на сцене. Чаплин намеренно не выходит за рамки банального душещипательного романса, но так переосмысляет каждую подробность, что за его игрой, затаив дыхание, следят даже самые чопорные и самые твердолобые зрители. Я не сразу догадался, что «Новые времена» – произведение в этом смысле знаменательное: в первый раз в конце фильма Чарли уходит но дороге не один. Впрочем, мало-помалу персонаж Чаплина из гротеска превращается в живого человека, усы становятся меньше, ботинки – короче и т.д. Если когда-нибудь Чаплин возьмется за исполнение ролей, написанных не им, пожелаем ему сыграть в «Идиоте» Достоевского. Разве князь Мышкин не в его духе? Как-то я сказал ему, что «Золотая лихорадка» – это подарок судьбы. Один из тех случаев в жизни художников, когда удача сопутствует каждому шагу и словно шагаешь по снежным вершинам между небом и землей. Сказал и понял, что попал в точку, что он и сам особо выделяет «Золотую лихорадку» из всех своих фильмов. «Танец булочек»! Вот за что все они меня превозносят. А ведь это только винтик в целой машине. Деталь. Если в этом они увидели главное, значит, не разглядели всего остального". Я помню этот изящный фарс, которым герой завораживает всех сидящих за столом, исполняя его легко, словно летает во сне, да еще верит, что этому можно научить кого угодно и летать даже после того, как проснешься. Чаплин прав: те, кого только этот трюк и восхищает, кто только его и заметил, не поняли ничего в его эпопее любви, в его героической поэме. Это фильм на грани жизни и смерти, сна и реальности; яркая свечка, освещающая грустный праздник. Чаплин погружает водолазный колокол в самые сокровенные глубины своего Я. И снимает глубоководную флору и фауну. Эпизод в хижине достоин легенд северных народов, а эпизод с цыпленком – греческой комедии и трагедии. "Не каждый раз так везет, чтобы фильм вырастал сам собой, как дерево. «Золотая лихорадка», «Собачья жизнь», «Малыш» – счастливые исключения. А над «Новыми временами» я работал слишком долго. Чуть только доводил сцену до совершенства, как она падала с дерева, как перезрелый плод. Наконец я потряс ветки – пришлось пожертвовать лучшими эпизодами. Но они хороши и сами по себе. Я мог бы показывать их отдельно, по одному, как мои первые ленты". Он разыгрывал для нас эти вырезанные сцены, и в тесном каюте перед нами появлялись декорации, статисты и сам Чарли. Нам никогда не забыть эпизода, где он баламутит весь город, останавливает уличное движение – и все из-за того, что пытается протолкнуть тросточкой щепку сквозь решетку канализационного люка. Вот Полетт отлучается на пять минут, и Чарли, наклонившись ко мне, с таинственным видом шепчет: "Мне так жаль ее". Кого? Этот маленький, утыканный колючками кактус, эту миниатюрную львицу с великолепными когтями и гривой, этот шикарный «роллс-ройс», сверкающий металлом и кожей. Но таков Чаплин, так устроено его сердце. Ему жалко бродягу, которого он играет, жалко нас, жалко ее. Бедняжку, которую он уводит с собой, чтобы накормить, чтобы уложить, когда ей захочется, спать, чтобы вырвать ее чистоту из западни большого города, – и вдруг вместо голливудской звезды, которая, словно грум свою ливрею, носит серебристое атласное платье, вместо богатого режиссера в горчичном твидовом костюме, с седой шевелюрой, я вижу маленького, курчавого, бледного человечка с небрежной тросточкой в руке, бредущего, прихрамывая, по cвeтy и увлекающего за собой несчастное создание подальше от ненасытного чудовища – столицы, от лап полиции. Чаплин – сущее дитя, вот он работает, словно ученик, пишущий в тетрадке, высунув от усердия кончик языка. Кто, как не ребенок, примчался в мою каюту, звал нас в Калифорнию; кто, как не дети, эти двое, надумавшие вдруг, едва закончив «Новые времена», сбежать в Гонолулу и, взявшись за руки, объехать весь мир. Я никак не мог свыкнуться с тем, что мой собеседник, живой человек, и маленький бледный призрак, его тысячеликий ангел, которого он волен размножить до бесконечности и разослать куда угодно как своего гонца, – одно и то же. Понемногу я научился совмещать этих двух Чаплинов. Достаточно какой-нибудь гримасы, морщинки, одного жеста или взгляда – и вдруг силуэты сливаются: евангельская простая душа, маленький святой в котелке, входящий в рай, поддергивая манжеты и гордо выпятив грудь, и импресарио, управляющий сам собой, как марионеткой. (...) Запирается ли Чаплин в каюте или расхаживает взад и вперед по студии во время съемок, он захвачен работой. И так боится оторваться, что отстраняет от себя жизнь, ограничившись самыми простыми делами, которые выучил наизусть. Улыбка старика, кормящая грудью китаянка – любая мелочь, подмеченная где-нибудь в квартале бедноты, воспламеняет его. Этого достаточно, чтобы он с головой ушел в дорогой его сердцу труд. "Не люблю работать", – признается Полетт. Чаплин любит; еще он любит Полетт и отдается этой любви, как работе. Все остальное его угнетает. Стоит отвлечь его от дела, как он устает, зевает, горбится, глаза его гаснут. Мертвец, да и только. Фамилия Чаплин должна произноситься на французский лад Шаплен Он из рода художника. Этой французской кровью он гордится так же, как кровью бабки-цыганки. А киночеловечек внешностью и характером напоминает выходца из еврейского квартала. Оттуда все котелок, редингот, ботинки, курчавая голова, сердобольность и смиренно-гордый дух. Недаром любимая картина Чаплина – «Старый башмак» Ван-Гога. «Мое первое путешествие. За 80 дней вокруг света», 1937 Москва, «Известия», 1985 [1] Годдар Полетт (род. в 1911 г.) – американская киноакриса, снимавшаяся в фильмах Чаплина «Новые времена» (1935), «Великий диктатор» (1941). Жена Чаплина. [2] Паспарту – герой романа Ж. Верна. Здесь – Марсель Киль, спутник Кокто по путешествию, повторившему маршрут персонажей книги «За 80 дней вокруг света». ____________________ * Это чудесно, не правда ли? (англ.)

	love