•
ЭРА ЗИГАНШИНА •
"В театре я стала другим человеком"
В начале февраля у заслуженной артистки России Эры Зиганшиной юбилейная дата в жизни. Более тридцати лет она на сцене. А на днях ей вручили театральную премию имени Владислава Стржельчика. Нет, премия присуждена не по поводу юбилея. А как кто-то точно определил: "За то, что есть!"
...Начиналось все в Казани. Именно там родилась и росла девчонка с рыжей шевелюрой, за которую ее наградили кличкой "Бетховен". Говорят, имя имеет свою магию, и меняя его (как и фамилию), человек меняет код своей судьбы. Кто мог тогда знать, какой код судьбы заложен у девочки с такой величественной кличкой и с таким редким именем. Может быть, это они повинны в раздвоении ее жизни: она начала учиться в Москве, в училище имени Вахтангова, а закончила студию Товстоногова при БДТ; обрела актерскую славу в Петербурге, а гордится актрисой сегодня Москва.
Последняя роль Зиганшиной - Кабаниха в спектакле «Гроза» Генриетты Яновской - это триумф в России и за рубежом. Многочисленные премии.
Есть в искусстве имена, которые заслужили быть именами собственными, и не требуют того, чтобы добавлять к ним фамилию и даже отчество. Есть АЛИСА. Есть ЛИЯ. Есть ЭРА. И понятно, о ком идет речь.
"Сначала я училась в Москве. И, приехав в Ленинград, думала, что это на год-два. Каждый выходной я мчалась в Москву, смотрела спектакли, встречалась с друзьями и была уверена, что Ленинград - это мое временное пристанище. Тем более что, когда я приехала в Ленинград, он мне страшно не понравился. Я появилась здесь в конце лета, в семь утра. Дождь, мрак, тучи. Иду по Невскому и недоумеваю: "Это центральная улица?!" Дома низкие, никакой такой красоты не видать. "Красуйся град Петров!" Ничего этого нет. Спрашиваю у прохожих, как мне пройти в БДТ, и никто не знает. Время-то семь часов утра, идут мрачные люди. Так я дошла до Фонтанки, и никто мне не смог ответить. Потом какая-то очень старая "смолянка" из Института благородных девиц Смольного, выгуливая свою болоночку, объяснила: "Идите по Фонтанке, но это долго идти". Я спрашиваю: "А транспорт?" "А транспорта туда нет", - отвечает. "Да как же так, - думаю, - БДТ им. Горького и нет транспорта?!" А потом Ленинград стал моим родным городом, и здесь со мной произошло практически все, что может произойти с живым человеком.
Мне приходилось менять и преодолевать себя. По характеру, по воспитанию - по всему, я была человеком совершенно не приспособленным для театральной жизни. Я была очень резкой, не собранной. Для меня не существовало никаких авторитетов. В школе это во мне пестовали, а для театра оказалось плохо.
Когда я пришла в театр, как-то сразу стала ведущей актрисой - повезло. Начала с «Униженных и оскорбленных», и репертуар у меня был, о котором молодая актриса только мечтать может. Но, как шутят актеры: "С 1861 года у нас отменили крепостное право для всех, кроме артистов". Можно делать вид, что ты независимый, самостоятельный, что ты имеешь право голоса, но объективно это совсем не так. В какие-то моменты, все, чего я достигала не нежными отношениями, а своей работой, трудом, все мои завоевания оказывались ничто по сравнению с каким-нибудь опозданием. Была такая советская уравниловка, где был местный комитет, который мог собраться и отчитать человека, или ходить по коридорам и презрительно от тебя отворачиваться. Помню, что меня это очень ранило. Другое дело, что я очень рано научилась "держать лицо" независимо от ситуации.
Помню, во втором классе у меня умерла подружка, с которой я сидела за одной партой. Ее похоронили 3 марта, а 5 умер Сталин. Все в классе очень плакали, уроков не было, А мне не плачется, то ли я в предыдущие дни все выплакала, после смерти подруги. И интуитивно я поняла, что то, что я не плачу, это плохо. Я подошла к вешалке с пальто, они тогда находились в классе, и уткнулась в них, как будто плачу. Мне было не выдавить из себя ни слезинки. Девочки увидели, что Эра Зиганшина не плачет, и пожаловались пионервожатой и классной даме. Я помню это состояние у стола, когда сидел весь класс и меня обвиняли, чуть не сняли пионерский галстук. Но я помню свое ощущение, что мне нужно "держать лицо", нельзя заплакать, а в горле спазм, который нужно куда-то протолкнуть, иначе я разрыдаюсь. Но я выдержала, "продержала лицо".
В театре Ленинского комсомола я работала еще до Опоркова. Потом моего мужа назначили главным режиссером в Кишинев. Собрались наши родители: мои татарские и его, и решили, что нельзя расставаться молодой семье, тогда это не семья. Хотя муж не хотел, чтобы я уезжала, потому что здесь у меня было все чудесно, я была молодая прима. В это время в театр пришел Опорков и привел свою приму. А мы уехали. Когда я вернулась в Ленинград, Лариса Малеванная уже ушла из театра, а режиссер хотел сохранить спектакль «С любимыми не расставайтесь». И карты так легли, как, наверное, по судьбе и должны были лечь. Я сыграла в его спектаклях, и режиссера ближе и роднее в моей жизни не было. Слава Богу, что это было, ведь могло и не быть. Притом, что мы не были, что называется, лучшими друзьями, так, чтобы вместе отмечать праздники и дни рождения. И домами не дружили.
Я могу сказать про репетиции Геннадия Опоркова: "репетиция - любовь моя". Здесь важно все: с кем репетируешь, что репетируешь, и сколько тебе лет. Лет до тридцати с небольшим идет такое взаимное пожирание и проникновение, которого позже, наверное, уже не бывает. Огромное счастье, когда совпадают все факторы: мы тогда собрались все одного возраста, молодые, но уже не юнцы, которые определяют на ощупь и роль, и людей вокруг себя. Мы собрались, когда у нас уже открылся какой-то глаз. И были все вместе.
Опорков резко менял мое представление обо мне. Назначить молодую актрису на старуху Пилар в спектакле «По ком звонит колокол» - это высший пилотаж риска, как бы ты не доверял актрисе, что бы там ни было, но мне был 31 год! Не имея ни фактуры, ни, что называется, тела. А ведь это Мать Испания - глыба, женщина выше гор, такое ощущение, что когда она встает, у нее камни сыпятся под ногами. И вдруг посреди ночи мне звонит Опорков и говорит: "Я нашел Пилар!" Но кого - не сказал. А я была назначена на другую роль. И в труппе были актрисы, которые по фактуре подходили на эту роль. Но ему было плевать на фактуру, ему нужно было нутро. Это был поворот в моей психике. Я и так-то отношусь к себе очень хорошо, эта мания величия меня всегда выручала. Но после Пилар я поняла - я могу все! Это потрясающее чувство. До Пилар я знала, что я могу, и чего я категорически не могу. Я драматическая, трагическая, жаль, что я не играла комедийные роли, потому что чувствовала, что могу это сделать. Но тут я сказала: "Я могу все!"
И пока другого такого театра для меня нет. Но я и не ставлю перед собой такой задачи: где еще найти такой организм. Я пробовала и там, и там, и там. А потом взяла и резко поменяла подход к жизни. "Раз, - думаю, - целая страна так глобально меняется, чего бы мне не поменяться". Я думаю о том, где мне еще получить удовольствие. Удовольствие от своей профессии, от того, что я еще жива, потому что много друзей уже ушли. От того, что могу еще двигаться по сцене и по жизни, и даже с какой-то скоростью. Теперь я живу так.
Большое удовольствие я получила от репетиций с Виктюком. Это безумно талантливый человек, великолепный профессионал. Когда уже "заматерел", то получаешь удовольствие от того, что рядом профессионал. Если он высокого уровня, то начинаешь приглядываться к себе, как-то тянуться. Это очень интересный процесс.
В Москве действительно другая жизнь, другая культура, и даже другая манера существования на сцене. Вроде "песня" у нас одна и та же, и слова те же, а мелодия другая. Там если выясняют отношения, то очень резко, по-московски тяжело. Я играю в Москве «Грозу», которая пользуется колоссальным успехом. Но у этого спектакля питерская интонация. Как-то на спектакль пришла одна московская актриса и говорит: "У тебя спектакль какой-то ленинградский". Яновская даже обиделась: "В Москве мне нужен московский спектакль".
Я стараюсь одинаково существовать и в московском театре, и здесь. Конечно, несмотря на прошедшие годы, Ленком - это единственное место, где я себя чувствую дома. Что бы ни было. Здесь я прожила двадцать с лишним лет, здесь я чувствую "запах" отчего дома.
Лет, наверное, до сорока я перед премьерой была всегда в обморочном состоянии: ледяные дрожащие руки, ноги, внутри все обрывается, просто какая-то патология. Если бы в тот момент подключить ко мне приборы, медики бы сказали, что ей надо в реанимацию, а не на сцену. Но лицо я держала. И спроси у моих коллег, они скажут: "Да она придумывает себе сейчас такую трогательную биографию и причуды, потому что актриса должна быть чудачкой". Однажды я призналась в этом и поняла, что больше мне этого делать не надо, - никто никогда не поверит. Настолько я выглядела самоуверенно. Я поняла, что больше я в этом не признаюсь. Надо соответствовать своей легенде.
К кино я относилась предвзято. В 21 год у меня, может быть, еще никакого качества не было, но самоуверенность была мощнейшая. Снимали «Снежную королеву», я пришла и сказала: "Вот я хочу сняться у вас". Мне сказали: "Спасибо, мы уже утвердили". "Жаль, - говорю, - проиграете фильм". И удалилась. Через неделю они мне позвонили и пригласили сниматься. Это была роль Разбойницы. Но что меня потрясло: когда я пришла, был съемочный день, и предыдущая актриса еще снималась. Меня провели в комнату, а она прозвенела шпорами в соседнюю. И по мере ее раздевания одевали меня. Снимали курточку - несли мне, снимали штаны - надевали на меня и так далее. И было ощущение, что надеваешь снятую с кого-то кожу. У меня промелькнула мысль: "Нехорошо я начинаю в кино". Тут такой момент: ведь в кино главное - типаж, а во мне для этого многое не совпадало: поведение одно, черты лица - другое, воспитание - третье, манера - четвертое - ничто ни с чем не совпадало. Не понятно, что снимать. Тогда я и решила, что кино для меня - это лишь способ зарабатывания денег, потому что то, что платили в театре, это были не деньги. Но мое потребительское отношение к кино на старости лет поломал Сергей Снежкин.
Профессия учит тому, чего человеку не хватает или во что он не вникал. Я думаю, основное, чему меня научила профессия, - терпимость. Это то, чего у меня не было категорически. Когда я пришла в театр, может, я была справедлива в своих детских суждениях, кто хороший и кто плохой артист. Но для меня плохие артисты вообще не существовали. Никто раньше в свое время мне не сказал, что это ничего не значит. Но в театре я стала другим человеком, и для меня теперь не это главное. Судьба бывает несправедлива. А существенно то, что человек работает.
Ради профессии мне приходилось жертвовать не чем-то, а всем. Сейчас, когда дети выросли, я стараюсь это не вспоминать. Но то, что им не додано, - это несомненно. Я с этой виной долго жила, и только когда они стали уже о-очень совершеннолетние, я себя от этой вины освободила.
Я человек плохо понимающий комфорт. Иногда думаю, что же это так? Комфорт там идет, а я как-то или параллельно или наперкосяк ему. Вопрос комфорта я уже давно оставила в стороне от своей жизни, поняв что это для меня что-то недосягаемое. Я решила, что я к себе так хорошо отношусь, что так, как мне полагается жить, я все равно так жить не буду. А раз не буду, то чего стремиться, и надрываться. На это ведь уходят силы и годы. Лучше получить удовольствие от другого - от профессии.
Прелестей светской жизни я не понимаю. Для меня это всегда было мучительно. Прикидываться несколько часов, ну очень утомительно. Иногда я понимаю, что приемы и вечера - это необходимо, одеваюсь, крашусь, надеваю все причендалы, смотрю в зеркало. Дочь говорит: "Мама, здорово!" А я поворачиваюсь и раздеваюсь - ну не хочу я! Сколько раз так было.
Сейчас я репетирую Кручинину в «Без вины виноватых». Вдруг я с возрастом поняла, что судьба женщины-актрисы - это самое интересное, что можно исследовать. Мне кажется, что более интересного существа нет на свете, независимо от того, сколь удачно или неудачно складывается ее жизнь."
Роман Громадский, народный артист России: "Зиганшина - это удивительный характер. Те несчастья, которые выпали на ее женскую долю, можно было распределить человек на десять, а она вынесла все одна. В нашей паре на сцене я всегда чувствовал себя ведомым, потому что она очень сильная. И чтобы она не играла, рядом с ней каждый чувствовал себя ведомым. Я смело могу сказать: ни один образ у нее не повторял другой. Сегодня она в тройке лучших актрис Петербурга. Я люблю ее по-настоящему - и как актрису, и как человека, несмотря на то, что ссоримся мы с ней больше, чем миримся".
Генриетта Яновская, главный режиссер ТЮЗа (Москва): "Когда я делала «Грозу», я знала, что мне не нужна тяжелая, жестокая Кабанова. Мне нужна была человечная. И я хотела, чтобы Кабаниха была не старой и с замечательными, голубыми глазами. Эра сыграла эту, прежде всего, любящую женщину. Сейчас, в такой сложной ситуации, когда актриса разрывается на два города, хочу пожелать, чтобы ее сопровождали большие удачи".
Роман Виктюк: "У Эрочки Зиганшиной есть уникальное качество, которое я запомнил в ней еще со спектаклей Опоркова, - это пульсирующий свет, исходящий из нее. Когда мы начали репетировать «Фердинандо», на первой же репетиции меня поразило то, что она пришла как ученица.
Хотя у нее был опыт, слава, она знаменитая артистка и имеет право на то, чтобы диктовать условия. Она была человеком кротким, восприимчивым и приходила с удивительно покойной душой. Меня это потрясало. Это тот этап творчества и мудрости, когда уравновешены разум и сердце. Ей не скучно с собой. В ней нет пустоты. Ей есть, что отдать людям.
Каждую роль она начинает с той ноты, с которой обычно актер заканчивает. Она начинает с такой вершины, и такая лавина несется вниз, что не видно, когда эта лавина остановится.
Галина Зайцева