•ВИКТЮК РОМАН ГРИГОРЬЕВИЧ •
РОМАН ВИКТЮК: «Я ПРИЕХАЛ В МОСКВУ С КАСТРЮЛЯМИ И ПЕРИНАМИ»
Его называли самым модным и скандальным режиссером Москвы, спектакли Виктюка всегда будоражили публику. Кто-то считает их гениальными, кто-то откровенно плюется, а он продолжает делать то, что ему нравится, как делал всегда, без оглядки на систему и общественное мнение.
Игорь Неведров, актер: В один прекрасный день мне раздается звонок: «Здравствуйте, вас беспокоит режиссер Роман Виктюк. Не хотели бы вы сыграть в моем спектакле? Надо встретиться». Мы встречаемся. Роман Григорьевич мне говорит так: «Ты только ничего не бойся. Не хочешь ли ты сыграть Джульетту?»
В его постановке — чернокожий Ромео и Джульетта, которую играет мужчина. Вместо Вероны – спортзал британской морской школы, где четверо студентов разыгрывают текст великой трагедии. Такой вот Шекспир.
Актер репетирует роль: «Джульетта, ты — как день! Встань у окна, убей луну соседством; она и так от зависти больна, что ты ее затмила белизною…»
Роман Полянский, актер: В чем мне нравится постановка нашего спектакля — в том, что Роман Григорьевич сделал ее нетрадиционной. То есть не по каким-то канонам классическим, что «Ромео и Джульетта» должна быть так-то, все с прическами, в больших платьях, 150 человек народу... Нет, он сделал такую постановку на четырех человек.
С ним любят работать актеры. Как он этого добивается — одному Виктюку известно.
Роман: Ты же видишь: вот же они, занимаются. Я же их не заставляю, не кричу: давайте, как обычно, начали, нет, давай еще! Нет, они сами приходят. Пока третий звонок не прозвучит, они будут на сцене сами.
Вед: Вы не вмешиваетесь в то, что происходит?
Роман: Ты же видишь, что нет, совершенно. Они все делают и знают, что им надо.
«Они сами все знают», – говорит Виктюк, и действительно не вмешивается. За всю репетицию — ни одной реплики из зала. Может, действительно, метод такой?
Роман: Только один может быть метод – любовь. Если они любят меня, я люблю их, и все, ничего другого нет. Все остальное — вранье.
Его актеры — прямо чудо-богатыри: чудная пластика, богатырское телосложение. Умение управлять телом – одна из главных составляющих актерской профессии по Виктюку: в его театре — только ловкие, гибкие и молодые.
Роман: Потому что жизнь театра — за молодыми, и если в зале нет 70% молодежи, этот театр должен задуматься о своем будущем.
Глава 1. «Я — человек музыки».
Во всей его жизни, как считает сам Роман Виктюк, есть некий мистицизм. По легенде, еще в детстве цыганка нагадала ему, что он станет известным режиссером.
Роман: Нет, цыганка гадала лучше, интереснее, потому что среди всех детей, которые играли во дворе (мы играли в волейбол, в футбол, прыгали, кричали) она подошла ко мне. Меня взяла, спросила, на каком этаже я живу. «На втором». Мы поднялись, она села прямо на ступеньках, посмотрела и сказала: «Ты будешь дирижером». Вышла мама, и она говорит ей радостно: «Он будет дирижером!». Мама говорит: «Он не знает ни одной ноты, не играет ни на каком инструменте». «Это просто вы недоглядели и не расшифровали, что у него на руке». Она еще раз посмотрела, заплакала, и я ее заплаканные глаза вижу даже сейчас. Она, к счастью, не знала, что профессия режиссера настолько родственна профессии дирижера, что я, когда поступил в ГИТИС, просто знал единственное, что я должен учиться музыке.
И он всерьез мечтал стать дирижером. Мечтал и тогда, когда в 17 лет впервые приехал поступать в ГИТИС на актерский факультет.
Роман: И в ГИТИСе на верхнем этаже, в таком узком коридорчике, открывалась дверь в класс № 1. Туда входили и выходили дети, а я встал под дверью и все слушал, слушал, и учительница, которая сидела за инструментом, не выдержала и сказала: «Мальчик с горящими глазами, что ты там стоишь? Зайди!». Я зашел, она говорит: «Ну, что ты хочешь?». Я говорю: «Я буду дирижером». Она говорит: «Очень хорошо, только тебе надо идти в консерваторию, она рядом, на улице Герцена. До свидания». И я продолжал стоять у этой заветной тайной двери, на которой было написано «Класс № 1». Двери открывались, закрывались, а я стоял, и она опять говорит: «Мальчик с горящими глазами, зайди!». И я зашел. Она говорит: «Хорошо, садись за инструмент». Я сел. Она говорит: «Сыграй то музыкальное произведение, которое ты знаешь, так, как дирижер». Я сел, поднял руки над клавишами. Что я слышал? Не знаю. Я опустил руки и сказал: «Я не знаю ни одной ноты». Она сказала: «Но ты хочешь быть дирижером?». Я говорю: «Да». Это была Галина Петровна Рождественская, тетя великого дирижера Геннадия Николаевича Рождественского. И с этой секунды началась совершенно другая для меня, непостижимая страна музыки. И все, что я впитал, вообще это все — от Галины Петровны.
Мечты сбываются, и Роман Виктюк освоил нотную грамоту. Но лучше всего у него получается дирижировать актерами на сцене и человеческими душами в зрительном зале.
Роман: Цыганка сказала: ты будешь, будешь музыкой. И всё, эта музыка меня несла, и не останавливает меня до данной секунды. Я приехал на Киевский вокзал, а мой багаж пропал. Меня отправляли с кастрюлями, с перинами, с подушками, с одеялами навсегда: знали, что я еду так далеко, и это — почти Сибирь, а оттуда люди не возвращаются. Весь дом меня на вокзале оплакивал, ждали, что я останусь, но я уехал. Я приехал, а багажа нет, и самое было смешное, что все документы и деньги были зашиты в трусиках с той стороны, и весь этаж зашивал так, чтобы жулик не мог у меня забрать деньги прежде всего. И вот я стою — телефон, я, вечер, Москва и люди ходят — и я говорю: «Помогите мне прозвониться». Они сразу спросили: «Куда»? Я сказал, куда, они звонили «09», потом позвонили в ГИТИС. Трубку взял замдиректора института, и я сказал: «Я приехал, а у меня нет багажа, наверное, украли. Что мне делать? Деньги зашиты у меня с той стороны в трусах, и я не могу никак их оттуда вынуть». Он был чудный, милейший человек (Тихонов его фамилия), он сказал: «Садись на троллейбус № 2, приезжай, я тебя жду, я отправлю тебя в общежитие». И вот без документов, только с зашитыми денежками, я приехал на Трифоновку, в это ужасающее тогда общежитие. Все было очень просто.
Ужаснувшее тогда Романа Виктюка общежитие на Трифоновке было построено в 1958 году. Вместе со студентами ГИТИСа здесь проживали еще и щукинские, ютились в комнатах по 6 человек; здесь и провел студенческие годы Роман Виктюк. Вообще столица тогда поразила провинциала.
Роман: Я ехал на этом троллейбусе № 2, и я впервые увидел Кремль. Был вечер, и елки, и какое-то такое мистическое было освещение; и когда троллейбус шел дальше в ГИТИС, я повернул голову и увидел дом, первый дом на Тверской. Я отвернулся и сказал себе: «Боже упаси, даже и не смотри на этот дом, в этом доме ты никогда не можешь не то что жить, а и приходить к кому-то в гости». Это — первый дом у Кремля.
Тверская, 4 – этот дом после войны был построен для высшего генералитета Советской армии, здесь проживал Александр Бурдонский, режиссер Театра армии и внук Иосифа Сталина. Через много лет в его квартире поселится Роман Виктюк.
Глава 2. Первые успехи.
Но тогда в Москве Роман Виктюк долго не задержался: сразу после окончания театральной академии он решает вернуться на родину.
Роман: Меня оставляли, я мог работать в центральном детском театре даже, но поскольку я понимал, что дом — это главное и то, что они считали Сибирь местом, откуда не возвращаются, я приехал обратно. С этими же кастрюлями, с этой же периной, с этими одеялами и подушками.
Начинается новый жизненный этап: он работает во Львове сначала как актер, потом его увлекает режиссура. В те годы география деятельности Романа Виктюка поистине обширна: он работал в театрах Львова, Киева, Твери, Калинина. В 70-х годах был ведущим режиссером в Русском драматическом театре Литовской ССР.
Роман: Понимаешь, в Литве или даже в том же Калинине я ставил «Коварство и любовь», который имел успех, но Мастрояни увидел этот спектакль и кричал, что это гениально и я — «geniy». Я думал, что он меня называет «Женя». Я говорил: «Я – Роман», а он кричал – «geniy!», и обком партии сказал, что если капиталисту нравится, там есть неконтролируемые ассоциации. И выпускной курс Вахтанговского училища, который приехал вместе со мной, вместе со мной покинул сцену этого театра.
Был успех, и были поражения. Виктюку хотелось экспериментировать, но эти эксперименты пришлись не по душе властям, и он принимает решение снова вернуться в столицу.
Роман: Просто, наверное, потому, что я в Литве ставил все эти пьесы, которые здесь ставить нельзя было. Я первый ставил в СССР Вампилова и Рощина. «Валентин и Валентина» я поставил в один день с «Современником», и Рощин, который увидел мой спектакль «Валентин и Валентина»… С ним приехала и мама, и замечательная артистка Екатерина Васильева, и они настолько по-человечески меня обожали, что сказали, что я не могу не быть во МХАТе. Моя учительница в пионерском театре в Львове всегда мне говорила (как чувствовала): «Ты обязательно будешь во МХАТе, это — твой театр».
И он вернулся, и сразу во МХАТ. Потом работал в театре им. Моссовета на Таганке, в «Сатириконе», но по-настоящему о Виктюке заговорили после спектакля Жана Жене «Служанки», заговорили как о скандальном и эпатажном режиссере. В постперестроечное время его авангардный театр пришелся по вкусу.
Отрывок спектакля «Служанки»: «Огонь мог бы я не заметить, ты знаешь то, что я — поджигатель?» – «Знаю, знаю, но я подслушивала и подглядывала в замочную скважину ваших всех других слуг, я знаю все! Поджигательница, прекрасный титул». – «Все, я больше не могу, я задыхаюсь». – «Что ты делаешь?!» – «Открываю». – «Я тоже, я уже давно задыхаюсь, мне уже давно хотелось вести эту игру на глазах у всех, прокричать всю эту правду с крыш, спуститься на улицу в облике мадам». – «Замолчи!»
Роман: Когда я ставил «Служанки» в «Сатириконе», мы репетировали ночами, потому что в это время я параллельно ставил во МХАТе, но они жили просто в театре. И я никак не мог знать (они мне это не говорили), что они считали, что это не только не будет иметь успех, но что они один раз сыграют, и на этом все и закончится. И когда был первый спектакль, в финале была такая тишина, такая пауза, что в ту паузу я сказал: «Боже, неуспех!». Но потом был такой взрыв, такой вулканический взрыв человеческих воплей, одобрений, всего на свете, любви прежде всего, что этот спектакль уже объездил штук 30 с чем-то стран, и уже третье поколение… Сейчас, в этих стенах, мы репетировали «Служанок», третье поколение актеров. Те 30 с чем-то стран, которые мы объездили… если бы я это мог придумать или захотеть, этого бы ничего не было.
Это — его собственная теория, теория успеха. По Виктюку, успех и слава совершенно непрогнозируемы.
Роман: Когда человек начинает думать или ставить себе цель, чтобы на его спектакли ходили, никогда этого не произойдет. Я знаю одну главную для себя вещь (может, это и идея, может, постулат): я считаю, что счастье — это пауза между двумя несчастиями, впереди и в прошлом, сзади. Ты должен всегда ожидать паузы, ничего для нее не делать, за нее не бороться, не готовить, не придавать, не фальшивить, лозунги не провозглашать, не пытаться ступить ногой хоть в одну из тех партий, куда тебя так тащили (а ты был главным режиссером, ты был обязан быть членом партии!). Ничего ради того, чему ты служишь… а служишь ты не этой реальности, которая краткая, а есть, по-видимому, служение тому высшему, ради чего тебя на эту Землю призвали и отправили. Когда служение, тогда эта пауза счастья обязательно приходит, но ты ее не должен готовить и ради нее не тратить ни здоровье, ни нервы, ничего. Никого не предавать, ни на кого не писать, никуда не докладывать то, что делает не в струе общей… Всегда нужно быть на обочине и не ждать ни успеха, ничего, тогда все это происходит.
Так и живет — от паузы до паузы. О паузах неуспеха предпочитает не говорить, но, по словам самого Романа Виктюка, не поставил ни одного спектакля в угоду власти или кому бы то ни было.
Роман: Я просто не поставил ни одного спектакля, который бы обслуживал систему. Мне не надо было в телевизоре сжигать свой партбилет, я не был членом партии. И я помню, что когда я Целиковской рассказывал, замечательной артистке, что я все сделал, чтобы не быть в партии и чтобы меня в органы никто не уводил, она сказала: «Я знаете, как с этим боролась? Очень просто, говорила: я хочу вам помогать, но, знаете, я во сне разговариваю, и я все тайны, все задания выдам, я всё провалю». И от нее отставали.
И от него тоже отстали: он был в системе, но в то же время не в ней. Его спектакли отличает исключительно яркая внешняя театральность, он обнажает порок и красоту, бросает вызов повседневности. Виктюк и скандал на долгие годы стали синонимами.
Отрывок из спектакля «Саломея»: «Она нагая, она совершенно нагая…»
Роман: Если человек в ту паузу, которая называется счастьем, еще запрограммирует себе какой-нибудь скандал, это будет величайший провал. Потому что ребенок (а режиссеру должно быть всегда 19) не имеет права ощущать себя совершенно в другом возрасте. Может быть, 13–14, но выше 19 — нет и не может быть, поэтому можно планировать глупости, которые связаны, чтобы кого-то удивлять. Самое большое удивление и самый большой скандал — что я и артисты выходим к людям с открытым сердцем. Сегодня можно удивить только одним — энергией любви: ее нельзя придумать, ее нельзя уворовать, ею нельзя никого уговорить, что она есть. Если нет этой подлинности и открытого сердца у артистов и у тебя — этот театр не имеет никакого смысла. Вот это – скандал, и это — величайший эпатаж: быть, иметь право выходить с ребячьим открытым сердцем.
Правда, назвать не эпатажным этого человека язык не поворачивается: он сразу приковывает внимание манерностью, эклектичностью, тем, что в народе называют харизмой.
Роман: Я за свои слова отвечаю. Да, это — уровень сегодняшних дней, Гафт, ты — идиот, такой же, как и я, и Саша Филиппенко — тоже идиот.
Глава 3. «Моя единственная любовь – это театр».
В его жизни постоянно сменялись сцены и труппы. Естественно, он мечтал о собственном театре, и не где-нибудь, а в столице. И вот в 1991-м в Москве появился новый театр — театр Романа Виктюка. Дом культуры им. Русакова был построен в 1929 году по проекту выдающегося архитектора Мельникова, является всемирно известным памятником архитектуры советского авангарда. Этот архитектурный шедевр сейчас — театр Романа Виктюка. Правда, за это здание театру пришлось побороться: на него претендовал соседствующий рядом ресторан, но дом всё же отдали искусству. На вопрос о пережитых трудностях Виктюк отвечает в свойственной ему манере.
Роман: Ты не слышишь мою цитату – «если ты этого не ждешь, если ты этого не готовишь, оно моментально к тебе приходит». Чтобы получить или чтобы отдали это помещение мне… Естественно, что и у Лужкова, и у г-на Ресина было желающих — знаешь какие толпы? С такими папками приходили и требовали, чтобы это помещение, которое им так надо… Вплоть до того, что они придумывали, что это будут детские дома, что это будут игорные дома, что это будут увеселительные заведения… только не театр. Никому в голову не приходило, чтобы здесь было какое-то человеческое биение сердца. Я пришел туда, на совещание, без единой бумажки, без единой рецензии, и когда я вошел, дама, которая сопровождала Ресина, ко мне бросилась и сказала: «Я вас поздравляю». Я не понял, с чем, и люди все показывали, и говорили, и кричали, кричали… И вдруг Ресин сказал: «Зачем вы тратите столько здоровья? Уже вопрос решен, и Лужков подписал, это здание принадлежит Виктюку Роману». Та пауза, которая там была, понимаешь… А я ничего не делал ради этого: они решили, что это — мои интриги, что у меня кто-то есть сверху. Что у меня все подготовлено… Ничего! Я пришел, и все.
Пришел, собрал труппу из молодых и талантливых. В репертуаре театра — знакомые имена: Шекспир, Толстой, Достоевский… Только подход к постановке — собственный, виктюковский.
Роман: Очень просто, ничего не надо выстраивать. Опять ты задаешь тот же вопрос, который идет вразрез с моим мировоззрением и мировосприятием. Зачем? Те люди великие, которые уходят из этой Земли, их нежность обволакивает земной шар и не дает шарику исчезнуть. И там есть окошки, и те великие открывают окошки и смотрят на землю. Смотрят, кому можно дать клич «Вспомни меня, прочитай то, что я написал, и ставь!». Толстой, Достоевский, Жан Жене — они все оттуда мне кричали. Жан Жене три раза кричал, Толстой два раза меня мучил, чтобы я обязательно поставил, и в шведском театре я поставил «Анну Каренину», которая была непохожа на ту, которая есть в нашей книжке.
Театр Романа Виктюка активно гастролирует: гастролями охвачена буквально вся Россия от Сибири до Урала, плюс ближнее и дальнее зарубежье. Интерес публики не спадает: если в Москве он уже порядком поостыл, то провинция с удовольствием идет на спектакли режиссера, в свое время наделавшего столько шума.
Роман: Гастроли — это отдых, репетиции — это счастье, это — та пауза, которая тебе дана в благодарность. Нет ничего другого, не фантазируй, не встраивай меня в материальный ряд. Я к этому отношения не имею и не хочу, я — человек музыки.
Встроить его в материальный ряд действительно трудно. Виктюк утверждает, что помимо театра у него нет и не может быть других увлечений.
Роман: У меня есть единственная любовь — театр и музыка (или музыка и театр), и люди, которые со мной. Ничего другого нет, и их сердца — здесь. А мое сердце… те, которые меня слушают, оно — перед вами, и в этих глазах есть только та нежность, о которой я говорю на протяжении этих минут.
В театральной жизни столицы театр Виктюка стоит особняком. На ведущую роль не претендует, ни с кем не соперничает, коллеги по цеху его тоже мало волнуют.
Роман: Естественно, мне нечего с ними делить, незачем ругаться, у каждого — своя территория. Если у тебя есть то, что тебе предопределено в служение, а это — тема любви, то всё. Это же не политика, это не экономика: я ничего не выпрашиваю, никому не угождаю, и в той марширующей шеренге не пытаюсь идти в ногу с теми, кто идет победным шагом. Меня это не интересует: я в стороне, я на обочине, я сзади или впереди.
Эпилог.
Говорят, что Роман Виктюк уже себя исчерпал, времена его былой известности прошли. Но, глядя на гастрольный график молодых артистов в театре, в это как-то трудно поверить.
Видео продакшн "Новое время"